Под конец очухавшийся Генка несколько раз плюнул в Вадика.

С наслаждением. Слюна толстяка казалась жирной. Во всяком случае, липкой она была совершенно точно. И отчего-то зеленоватой. Возможно, до этого Пивовар что-нибудь жевал. Например, листья – почему бы нет?

Потрясенный Вадик на мгновение ощутил запах слюны – и этот запах был ему знаком. Причина была не в мельчайших кусочках мертвого мяса, застрявшего в зубах толстяка, не в самих гнилых зубах и не в воздухе, побывавшем в легких. Слюна пахла так же, как порция того бесцветного вещества, которое выдохнула при поцелуе мертвая бабушка с подвязанной нижней челюстью.

Потом раздался встревоженный голос его мамы, и мальчишки убежали.

Боли он не чувствовал. Возникли только определенные затруднения с движениями. Джинсы облепили ноги; по телу путешествовали ящерицы; с ресниц свисала липкая бахрома и мешала смотреть. Но Вадик не обращал на это внимания, пока ковылял к подъезду и взбирался по лестнице. Ощущения не шли ни в какое сравнение с теми, которые он испытывал, сражаясь с хрустящими насекомыми, живущими в коробке для пиццы. Гораздо важнее была поразившая его идентичность запахов. Он пытался найти связь между умершей старушкой и пухленьким первоклассником, злоупотребляющим пирожными и дешевым шоколадом. В одном он был уверен: эта связь не случайна.

3

На следующее утро Вадик проснулся от звуков хард-энд-хэви, раскатившихся по квартире. Это означало, что его прогрессивный папа бреется и «сосет энергию». Иногда пресловутая «энергия» представлялась Вадику чем-то вроде длиннющей белой макаронины (солитера?), спрятанной в человеческих кишках. В принципе макаронину можно было высосать откуда угодно – из телевизора, радиоприемника, заправочной колонки, тарелки супа, даже из другого человека – если поцеловать того в губы или заняться с ним любовью.